placebo — a million little pieces

cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry cry

[indent] Эва хватается за рукав пиджака среднего брата, едва стоя на ногах. Находиться на кладбище — то ещё удовольствие, а в отвратительную погоду конца октября сие место становится ещё более тоскливым. «Парад лицемерия» продолжается долго, — к только что похоронившим родителей Ландграабам люди подходят один за одним. Все как один с одинаковой маской сочувствия, которую хочется содрать трясущимися руками, чтобы под ней обнаружить живые эмоции, а не этот показушный маскарад. А правда, неприятная как горькая микстура, заключается в том, что все только выдохнули после смерти четы Ландграабов.

[indent] Все, кроме Эванджелины.

[indent] Когда она видит родителей в гробах в ней что-то ломается. Сдавленным криком в горле застревают вопросы «как», «почему» и «какого черта». Прокручиваются один за одним как на зажеванной пленке. Эва пытается не плакать — не получается. Слезы катятся сами, благо платок сам собой материализуется каждый раз, когда пейзаж начинает расплываться особенно сильно. Ландграаб-младшая не смотрит никуда конкретно: ни на Малькольма, который после тайфуна ярости не вызывает у нее никаких чувств кроме желания ударить ее лопатой могильщика, лежащей рядом, ни на среднего брата, который держит её так крепко, как может, ни на Каина…

[indent] А где Каин?

[indent] Эва ищет его глазами, вцепляясь в каждого, кто стоит вместе с ними. Толпа понемногу растворяется, последние гости уходят, оставляя Ландграабов одних. Официальная часть закончена, все слова соболезнований сказаны, все руки пожаты. Эва отпускает рукав среднего брата — как утопающий, который отталкивает спасательный круг, чтобы доплыть самому. В разномастной толпе черных платьев и пиджаков она пытается найти Каина. Эхом всё ещё отдаются слова Малькольма: «спроси его». И почему-то уже заранее Эванджелина знает, что ответ её не обрадует.

[indent] Эва не знает ничего о ритуале, для которого родителям понадобился Каин. Чета Ландграабов нашла его в пыльных фолиантах семейной библиотеки, хотя использовать непредсказуемую магию прирожденного в классическом ритуале, который требует четкого соблюдения инструкций, это все равно что играть гранатами в снежки. Рискует оторвать руки, а в данном случае — сжечь половину пристройки родового поместья. И старших Ландграабов вместе с ней. Благо в мире ведьм есть искусные танатопрактики, потому что если бы Эва увидела наполовину обугленные тела родителей снова, пришлось бы доплачивать могильщику сверхурочно. Для неё всегда самым большим страхом было потерять близких людей: родителей, братьев, Каина. Она бесчисленное количество раз неосознанно прокручивала это в голове, просыпаясь в липком поту от ужаса, если они ей снились в гробах. «Это к долгой жизни» успокаивали старые книги. Как оказалось, ни черта эта примета не работает.

[indent] Эва находит Каина быстро: точнее он находит её сам, длинными шагами сокращая расстояние между ними. Ландграаб бледными губами шепчет его имя и прижимается к возлюбленному. Её сердце стучит так, будто хочет переломать изнутри ребра, одно за одним, обтянутые черным платьем. Колдун всегда её успокаивает: рядом с ним Эванджелин дышится легче. Можно позволить себе расслабить уставшие плечи и просто быть. Молчать. Говорить. Не имеет значения. Однако сейчас даже он [особенно он] не помогает унять это клокочущее чувство внутри, которое по разъедает по кускам.

[indent] Эва знает, что не нужно задавать вопросы, ответы на которые могут разорвать тебя на части.

[indent] Но незнание убивает сильнее.

[indent] Раз.

[indent] — Каин?

[indent] Два.

[indent] — Как это произошло?

[indent] Три.

[indent] Сердце удар пропускает.

по запросу

got a big plan, this mindset, maybe it's right
at the right place and right time, maybe tonight

эванджелина бы с большей радостью прыгнула в вулкан или позволила бы себя разорвать дворовым собакам, чем еще час провела бы на этом мероприятии, терпя все эти бесконечные рукопожатия и принимая все эти лицемерные поздравления.

эва чувствует, как рефлекторно кулаки сжимаются, когда она ощущает чужие пальцы на своей талии — светские приемы требуют соблюдения всех этих любезностей, от которых спустя минут пять уже начинает тошнить, а спустя десять — хочется заказать убер и поскорее убраться с данного парада лицемерия, где каждый пытается похвастаться своим статусом, нулями на счету в банке и очередной удачной инвестицией.

в случае герберта и алии ландграаб, их инвестицией является их дочь.

план алии был прост: найти выгодную партию, чтобы с его семьей было не стыдно объединить род ландграабов, для которых репутация была превыше всего. уж тем более превыше желания детей, в частности эванджелины, мнение которой уже лет сто пятьдесят как не учитывают, после того, как она разорвала первую помолвку и сбежала, подставив всех практически за неделю до свадьбы.

и сейчас родители искусно манипулируют чувством вины, старательно зашивая в неё свои установки, под видом её собственных, находят все новые рычаги давления, глубже заталкивая ногами в золотую клетку и выбрасывая ключ.

  сиди и молчи.

они выбирают в качестве следующей партии [ окончательной ] для своей дочери — берта альто — чистокровного колдуна, из именитого рода и прочее-прочее-прочее. герберт и алия находят сотни причин, чтобы выдать дочь за него и вписать её имя в чужую родовую книгу. эванджелин даже рот не успевает открыть, как он автоматически закрывается под строгим взглядом отца: «даже не вздумай».

герберт и алия одобрительна кивают, глядя как сми бурно обсуждают «роман» берта и эвы, даже если он только на словах. даже если эванджелин в очередной раз чувствует, что кольцо на пальце превращается в удавку на шее.

аукцион в «founder’s house» — лишь очередной предлог, чтобы собрать весь высший свет магического сообщества и напомнить, что вообще-то скоро их ожидает самое масштабное событие предстоящего года — свадьба берта альто и эванджелины ландграаб. алия и герберт неустанно об этом твердят, продолжая платить деньги журналистам, чтобы освящать все это как можно ярче.

громче.

чтобы каждая дворовая собака в такоме об этом знала.

от такого количества внимания эве хочется спрятаться; ей не то чтобы просто «некомфортно» быть выставочной обезьянкой, если бы можно было замуровать себя в стену — она бы этим воспользовалась, чтобы ни одна живая душа ее не нашла. в такие моменты эванджелина жалеет, что технологии уходят так далеко вперед, что сейчас уже не получится как сто пятьдесят лет назад — запрыгнуть в ближайший поезд и вернуться лет через н-дцать. в нынешних реалиях её найдут через три секунды как нога переступит порог любого вокзала или аэропорта, а родительские ищейки притащат её за волосы быстрее, чем она успеет назвать свои паспортные данные для покупки билета.

эва теребит в руках бокал с игристым, выбрав для себя самый темный угол, чтобы спрятаться от вездесущих глаз, которые следят за каждым её шагом. единственное о чем она сейчас думает, как выдержать нужное количество времени, чтобы не показаться невежливой, и улизнуть, до того как она пересечется со своим новоиспеченным женихом, и ей придется держать эту маску нарочитой вежливости, хотя порой хочется отдавить ему ногу каблуком.

и посильнее.

и когда она видит как братья проходят мимо, и родители не смотрят в её сторону? она надеется, что и берт также пройдет мимо, и ей не придется выходить из своего укрытия.

сам морфей не является воином. учёный до мозга костей, за скелетом которого прячется противоречивый, сбивчивый дух. за внешней организованностью, за педантично выстроенной структурой покоя мечется страсть к постоянным переменам и к тому, чтобы рваться к новым вершинам, спотыкаясь лишь о самонадеянность и о гордыню. неугомонное желание переступить нормы и устои, расширить границы своего сознания, найти свободу от оков разума — всё скрыто за пониманием того безумия, которое его ждёт после лишнего шага.

берлин стал колыбелью, что утоляет болезненную тягу. пока вокруг бушует война, морфей воздвигает жёсткую, ограниченную стену между собой и накалом, пропитывающим город. для него происходящее здесь — исследование мифа, что извращённая человеческая природа изрыгает из себя в попытке объяснить мир собственным возвышением над себе же подобными. пока вокруг шумела война, он работал так, будто и его время на исходе. бог снов забывал о сне неделями, но глаза его горели не сумасшествием, а той чистотой фокуса, с которой смотрят на мир те, кто узрел нечто, недоступное остальным. его одержимость этим периодом и этим явлением, этими людьми и тем, как глубоко они могут зайти в своей слепоте, являлась не грубой, а отточенной — как алмаз, который режет стекло, не замечая, что ранит себя. в этом стремлении к абсолютному знанию было что-то от древних мистерий, где посвящение требовало жертвы. и жертва приносилась — не на алтарь науки, но во имя той самой чистоты, которую учёные пытались постичь, не замечая, как у самих сгнивают мысли. морфей слушал рассуждения о нордической душе и солярных символах, о великих целях о переоткрытых тайнах древнего, и ему казалось, что он слышит

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤсон
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤцелого
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤнарода.

сон, который пытается стать явью. красивый. но жестокий. был ли этот сон настоящим? за ним — квартиры, где люди говорят шёпотом, где у радио выкручивают громкость, чтобы заглушить собственные мысли, где на улицах перестают играть в войну, когда понимают, что она уже здесь, за порогом. солдатам снится, что они дома, перед мгновением, когда проснутся в казарме, зная, что в следующий раз уснут на земле. женщинам снится голос, которого больше не услышат. детям снится, что всё кончилось, и можно выйти на улицу без страха. люди, которым снится, что они на другой стороне — с теми же лицами, теми же именами, той же тоской.

морфей не делит сны на «свои» и «чужие». находясь физически на территории одной из сторон, вкладываясь в науку, поддерживающую безжалостное самоистребление, каждое мгновение он слышит отзвук чужого страха в собственном сознании. и исход этих лет ему понятен с самого начала. всё рано или поздно придёт к завершению. от того он и не меняет своё ремесло: каждый сон принадлежит только тому, кто его видит, оставаясь вне идеологий.

природа морфея — тьма. если свет и появляется, то привносит в эту тьму сумерки с оттенками серости: серой морали, серых зон ответственности. в момент он видит столько сознаний, что не придумали такого наименования для числа. пожалуй, лишь число грэма сравнится. каждое из них — уникально. но большинство из них — мимолётно. он отстранён от них настолько, насколько позволяет сама его природа, сотканная из человеческих эмоций. свет аполлона же озаряет каждого, кто попадает под его лучи. мог ли он испепелять? чаще, чем казалось. но отнимать заслугу, когда дело касатся искусства? настолько живой, настолько полный, что это передаётся другим, аполлон зажигает не только солнце, но и тех, кто рядом с ним. часто для морфея, который часто чувствует себя пустым, который складывает себя из чужих снов и ожиданий, это кажется почти невозможным. не то, чтобы он хотел таким быть — но и он не мог бы не уважать этот дар. свет не может не гореть, даже когда его пытаются погасить.

наверное, у них, имеющих общую страсть к познанию, могло бы быть больше общего, если бы он сам был другим. если бы и умел гореть, а не только тлеть. если бы мог позволить себе быть ярким, не теряя себя.

эти мысли проходят быстро. он научился не желать того, что не дано, когда раз за разом бился о стены киммерийской пещеры в попытках себя обрести.

сейчас же он и вовсе думает не столько об аполлоне, сколько об афине. она — опора. даже когда мир трещит по швам, даже когда её собственная стратегия имеет изъяны, она остаётся прямой, держит равновесие там, где другие давно бы упали. морфей состоит из отражений, умея быть кем угодно и никем одновременно; сейчас он смотрит на неё, и будто бы сам становится спокойнее, прямее, сила наполняет и его движения. но в её снах он видел то, что она прячет за броней: усталость от вечной ответственности, страх не успеть, не додать, не защитить. за победным лавровым облачением он видит и нежность, которую она бережёт для немногих. для него афина — не просто богиня войны в том смысле, какой вкладывают в это слово люди. он видит в ней архитектора битв: того, кто строит не стены, а пространство, в котором можно победить, не разрушая себя. та мудрость, которую она воплощает, ему не доступна.

упоминание икелоса вызывает на губах морфея дрогнувшую улыбку. он коротко усмехается, облокачиваясь на подлокотник, вновь подкручивает бокал в руках. где брат сейчас? их связь доносит лишь отголосок бунта, но всё ещё жива, и морфею этого достаточно, пока он занят здесь своими делами. афина наверняка видит того чаще... даже учитывая то, что фобетор всегда к той относился уважительно, усмиряя свою пылкую натуру. морфей уверен: его визиты к войне оставляют лишь тень от хулиганства, а не разбережённое сознание и разбитую душу. от того-то афина будет рада им вдвойне: способные подарить хоть немного покоя, они оба её берегут. пускай и покой от икелоса приходит после того, как он сам пропадает из виду.

афина продолжает говорить, а морфей цепляет взглядом опустевший бокал — из почтительности выдерживает паузу, прежде чем плавно подняться и под тихий, спокойный смех вновь тот наполнить. джин плещется под шампанским, смешивая аромат и вкус; шампанское обещает праздник. джин напоминает, что за каждым праздником следует утро. вместе держат равновесие: слишком много игр — и ты утонешь в сладости, слишком много можжевеловой горечи — и забудешь, зачем вообще поднял бокал. пропорции, выдержанные морфеем, добавляют в лёгкость горечи — как правда, которую примешивают к сладкому сну, но волей своей снотворческой руки он оставляет голову ясной.

он слышит заверение о сторонах, и бросает быстрый взгляд — в том и интерес, и задумчивое удивление. не от того, какая позиция принята, а от того, что и правда на долю мгновения представляет афину, ряженую в одежду советов. картинка кажется такой нелепой — могла бы она, ведущая за собой богов, опуститься до той войны, которая идёт на земле сейчас? вне зависимости от сторон. во всем своём ужасе, во всем своем страхе, на вкус морфея, эта война вовсе не для богов. кровавая людская песочница. то, что в неё затесался арес, он понять может. но она?

морфей ставит бокал перед афиной.

— для меня эта война — не предмет моральной оценки, — он отступает, вновь опускаясь в кресло и протягивая руку уже к своему french 75. — она — источник уникальных, невоспроизводимых данных. таких, которые нельзя получить в лаборатории в обычных для человечества условиях, и которые недоступны богам в силу того, как мы видим мир, —морфей переводит взгляд к окну. пластинка затихает, но на сей раз он не стремится вставать, голос звучит в тишине. — в мирное время сны людей… пластичны. они отражают бытовые страхи, мелкие желания, то, что можно унять парой разговоров, парой сеансов или бутылкой вина. война снимает эти слои, оголяя то, что лежит под социальными масками — ту самую природу, которую и философы, и учёные пытаются описать тысячелетиями, и которую, наверное, никогда не смогут до конца понять.

он возвращает взгляд к войне, и теперь в его взгляде нет тепла — только холодное, почти хирургическое любопытство.

— цели, расы, безумие законов... я слышу здесь каждый день, как люди об этом говорят, я вижу, как они об этом думают. меня интересует, как эти идеи прорастают в сны. как они меняют структуру страха, как создают новые архетипы, мифы и концепции. для меня германия сейчас — это эксперимент. самый масштабный из тех, что я наблюдал. и я не могу позволить себе отворачиваться только потому, что мне, может быть, не нравится гипотеза, — он делает глоток, ставит бокал на стол, следит за тем, как капли стекают по стеклу.

кажется, в его голосе нет никакого признания в том, что на самом деле гипотеза не по душе. но в дальнейших словах нет и капли лукавства.

— учёный не выбирает объект исследования по принципу симпатии. он изучает то, что есть. здесь — уникальный случай: государство, которое сознательно конструирует миф, внедряет его в сознание, делает его основой существования. я наблюдаю за его работой изнутри и наблюдаю, как он меняет людей. как он делает из них то, что они потом не смогут простить себе без громадной порции самообмана. ты говоришь о бессмысленности, но для меня нет бессмысленных данных. есть только те, которые я ещё не успел обработать. когда эта война кончится — а она кончится скоро, мы оба это знаем, — останутся не только руины и сожжённые книги. останется знание о том, как работает человеческое сознание на пределе. как оно принимает абсурд за истину. как оно ломается. как оно выживает. возможно, когда-то это знание о выживании понадобится и очеловеченным богам. сколько из нас помнят, какая была жизнь века назад, когда люди не знали технологического прогресса? впрочем, — он коротко усмехается. — вряд ли я смогу стать великим просветителем. наверное, это цинично, но я получаю удовольствие лишь от того, что могу быть частью текущего этапа истории.

он вновь тянется к бокалу.

— ты спросила, что я думаю об этой войне. я думаю, что это самый богатый материал за последние сто лет, и что я не имею права его упустить. но как ты определила бы ту грань, где исследование перестаёт быть оправданием, а становится соучастием?

krokodil
—   SCARLET   —

[indent] педаль газа до упора задавлена туфелькой, доставленной прямиком из парижских домов моды. ветер что ласкает фарфоровую кожу забираясь в снег волос. что может быть лучше полной свободы: пустая дорога, красный кабриолет что тихо мурлычек лошадями под капотом, и алый маникюр сжимающий обивку руля. именно так ощущается воздух в легких, так хочется жить каждый день, оставив позади бремя сотни обязанностей и тысячи: "не хочу но должна". сутки освобождения от душного кабинета клуба "искушение", все же не бесплатное _ не сыр в мышеловке. очередное поручение эйгона. иногда под его шепоты над ухом хотелось съежиться и сбежать. прокричать: "не хочу, не буду". но вместо этого молча стоишь глотая ураган противоречий, прислушиваясь к тому самому голосу в голове — уступи.

[indent] уступи создателю, кивни отцу, скажи — да сэр, пожалуйста, сэр. порой трудно соглашаться с тем что гладит против роста шерсти, а с другой стороны, мадсен был лучшим создателем которого можно было в теории представить. в меру добрый, заботливый [иногда даже фанатично], сильный _ ничто его не уничтожит, а значит он тебя никогда не бросит. это все в одной связке дарит некую уверенность в завтрашнем дне вечности. и вот такие моменты как сейчас, лишь подтверждают выше сказанное. поездка в сиэтл по поручению отца, глотком свежего по венам бензином разливается. закисью по аорте прямо в сердце, разгоняя любую тоску.

[indent]пальцы крепко сигарету зажимают, отстукивая по рулю мелодию незамысловатой песни. тело в такт пританцовывает потакая каждой ноте, каждому рифу. внезапно магнитола сбивается на телефонный звонок. имя "эйгона" кислотными буквами по вантаблэковому экрану. две иконки — принять либо отклонить. разумеется подушечка пальца тапает зеленую.

[indent]— да да, я уже в пути . . . — твой глубокий _ бархатный голос срывает ветер и уносит прочь. он вибрирует меж кронами деревьев развлекая местную фауну.

[indent]— ты получила координаты? — размеренный интеллигентный баритон, игриво лизнул мочку уха.

[indent]— циферки у меня, деньги тоже, через час уже буду на месте — заверяешь в подготовленности ибо не сомневаешься что все пройдет быстро и легко

[indent]— а если она внезапно откажется . . .  — ох уж эти если да кабы, как же ненавидишь палки в колесах

[indent] — оторву голову всем кого она любит и когда-либо знала . . . — выдерживаешь драматичную паузу, чтобы звонко рассмеяться через пару секунд

[indent]— шучу, эйгон, шучу. деликатно надавлю на нее не пролив ни капли ведьминой крови. — как маленькая девочка расшаркиваешься перед любимым папочкой, поддерживая его спокойствие в тонусе


*  *  *  *  *

[indent=2,1] припарковав машину у дороги, выходишь наружу размяв плечи под оверсайзной кожанкой. ароматы леса тут же забираются в нос и начинают там хозяйничать. успела отвыкнуть от них в водовороте городского существования. хотя странно, приехать в огромный сиэтл, чтобы потусоваться в лесу, в избушке какой-то шизанутой колдуньи.

[indent=2,1] —  могла ведь прошвырнуться по местным клубам, барам, провести время с толком в постели какого-нибудь красавчика, попутно закусив им на прощание. но нет, надо поганить туфли за пару тысяч долларов в местном торфянике . .  ай! — шлепнув ладонью по бедру, прихлопываешь оборзевшего комара. — кровосос херов — оценив иронию про себя, оглядываешь лес, а после достаешь карту и раскладываешь ее на капоте — так, посмотрим . . . если я здесь, то надо идти вот сюда, потом на север и я должна быть на месте. — ведешь острым когтем по пунктирной линии явно начерченной заранее.

[indent=2,1]  [indent=2,1] или ты заблудишься и придется возвращаться к эйгону ни с чем

[indent=2,1] — вот еще, что за бредни.

[indent=2,1]  [indent=2,1] знаю я тебя и твой топографический кретинизм

[indent=2,1] — захлопнись

[indent=2,1] когда диалог между собой материальной и той что жила в голове был окончен, суешь телефон в карман и сходишь с прекрасной не побитой жизнью дороги на куцую траву. шаг за шагом преодолевая коряги , камни и палые ветки, слушаешь чутким вампирским слухом как то тут то там топчет еж, шуршит в норе заяц и легкой поступью шагает волк. так естественно и медитативно, что . . .

[indent=2,1] — FUCK! — очередной раз ветка дерева цепляется за снежные волосы. собираешь их в кучу, делаешь пару прокрутов пытаясь сбить их в кучу, чтобы не рассыпались по всем плечам. но увы

[indent=2,1]  [indent=2,1] стоило взять резинку для волос

[indent=2,1] — тебя спросить забыла

[indent=2,1]  [indent=2,1] а могла бы, я ведь куда умней тебя

[indent=2,1] — ты в слове "душнила" все ошибки сделала. — хотелось заткнуть эту говорильню, пока не довела до нервного тремора рук. а с другой стороны, хоть какой-то собеседник, пока ты плутаешь между деревьев и прислушиваешься в поисках признаков жизни.

[indent=2,1] — какой же шизанутой надо быть, чтобы уйти жить в какой-то лес. была бы она старой как мир вампиршей, я бы еще поняла. древние привычки долго выветриваются, но она то куда. одним словом шиза. — нина что-то поддакнула и заткнулась в твоей башке как раз в момент обнаружения избушки.

[indent=2,1] небольшое но явно построенное на века изваяние, глубоко уходящее под землю. поросшее мхом и какими-то витиеватыми лианами для пущей маскировки. его явно не ведьма строила, быть может ее пра-пра-пра бабка или дед. тогда понятно откуда такая фанатичная привязка к этому месту.

[indent=2,1] память — это единственное что остается с нами. и в самый отчаянный момент, приятно обратиться к образам что стерла история, а твой разум запечатлел на веки вечные.

[indent=2,1] стук каблуков по прогнившей лестнице и рука зависает над дверью так и не шелохнувшись для удара. машинально поправляет волосы, коротенькие шорты. сбрасывает веточку что зацепилась за погоны кожаной куртки. одним словом, приводишь общий внешний вид во что-то не загнанное охотниками в угол.

[indent=2,1] уверенный стук согнутых в кулак пальцев, ловит солнечный луч внушительными кольцами украшающими фаланги. секунды растягиваются как жвачка, а дверь все никто не открывает. и как только уже хотела поторопить побурчав себе под нос, створка распахивается и каштан глаз цепляется за довольно моложавую девушку с шикарной копной кудрявых волос. немного небрежных, пушащихся. но наверно именно так дети себе и представляют стереотипную ведьму. у нее даже глаза зеленые, как по учебнику

[indent=2,1] — ну привет злая ведьма сиэтловских болот, а я к тебе с предложением. — хищная улыбка уголков губ касается, добавляя дополнительную загадочность образу незнакомки, что заявилась вот так на порог в лесной дом.

[indent=2,1]  [indent=2,1] спустя час . . .

[indent=2,1] — соглашайся, это выгодно и мне и тебе. с нашей стороны защита и неограниченные финансы. нормальная крыша над головой наконец. — поднимаешь кончики пальцев указывая на потолок, что вот-вот грозит рухнуть на голову.

[indent=2,1] — меня и мой устраивает, спасибо. — юная гермиона попутно умудряется варить какое-то зелье. не отходя от работы два дела разом так сказать.

[indent=2,1] — у тебя конечно до загробного вопля мило . . . особенно вот эта паутина задает общий тон интерьеру — брезгливо снимаешь работу арахны что успела прицепиться к рукаву. — но что будет через год, когда природа решит снести твой милый поросячий домик. а еще всякие волки что тут пороги обивают, они ведь как дунут, как плюнут. — не успела договорить, как дверь распахнулась настежь и в проеме выросла высоченная фигура. солнце заливало его спину, так что пришлось в миг опустить веки.

[indent=2,1] мужчина был вынужден слегка пригнуться чтобы войти внутрь, и только тогда получилось его рассмотреть. эйрик харальдссон собственной старческой персоной. прихвостень девлинов, бессмертный гигант и просто кость в горле. симпатичная кость в горле, которую хочется то ли обглодать то ли пустить на муку. ты еще не решила.

[indent=2,1] — вот, уже началось, видишь? я же говорила что жить в лесу и молиться колесу максимально небезопасно для любой женщины, даже такой сильной и одаренной как ты, душа моя.